Эссе на тему ницше в творчестве достоевского. Достоевский и Ницше: есть ли связь (по произведению "Преступление и наказание")

III. ПРОБЛЕМА "ДОСТОЕВСКИЙ - НИЦШЕ"

Одной из центральных проблем современной зарубежной науки о Достоевском является вопрос о связях, соединяющих русского писателя с Ницше. Фраза о "духовном родстве" Достоевского и Ницше давно уже стала общим местом. Число исследований по данной теме достаточно велико. В советском литературоведении этот вопрос почти не ставился. В русской же дореволюционной и современной зарубежной литературе возникло немало ошибочных гипотез и выводов. А потому нам представляется целесообразным осветить проблему "Достоевский -- Ницше" по возможности полно, тем более, что факт знакомства влиятельного буржуазного философа с творчеством великого русского писателя имеет значение, выходящее за рамки истории литературы. Пристрастные, а подчас и произвольные интерпретации этого факта в современной экзистенциальной теории привели к неправомерному сближению Достоевского и Ницше как "подпольных мыслителей" 208 , как проповедников "отчаяния, безумия и смерти" 209 , как "ясновидящих пророков грядущего хаоса" 210 .

В Германии подобная точка зрения возникает не без влияния книги Л. Шестова "Достоевский и Ницше", переведенной на немецкий язык в 1924 г., нов большей степени -- в связи с возникновением экзистенциальной философии. Начало сближения Достоевского и Ницше на почве экзистенциализма положил один из его основателей и главных авторитетов Карл Ясперс. Ясперс ставит Достоевского и Ницше в ряд "мыслителей", воспринимающих "человеческое бытие как болезненное бытие" 211 . Их объединяет также "свойственное нашему времени настроение бунтарства", в котором философ видит симптом "всеобщего неблагополучия" 212 . В этих замечаниях Ясперса есть рациональное зерно, но он растворяет его в метафизическом контексте своей философии. Болезнь бытия у него лишена какой-либо исторической конкретности -- это болезнь, "исходящая из первородного греха" 213 . "Бунтарство", даже будучи соотнесенным со временем, представляет собой, тем не менее, понятие социально недифференцированное. Не случайно под эту категорию наряду с Достоевским, Ницше и З. Фрейдом Ясперс умудряется подогнать и... К. Маркса 214 .

Однако тенденция сближать и, говоря шире, сопоставлять Достоевского и Ницше не является прерогативой экзистенциальной критики. Она возникает в Германии уже в эпоху натурализма По времени это совпадает с началом распространения идей Ницше. И наблюдается характерное явление: некоторые видные представители натурализма делят свои симпатии между Достоевским и Ницше (Г. Конради, М. Харден, Л. Берг). Чем это вызвано? Ответ на этот вопрос дает в предисловии к "Русской антологии" (1921) Томас Манн: "Ибо на деле два события связывают сына XIX века, потомка буржуазной эпохи, с новым временем,-- свидетельствует он,-- явление Ницше и духа России. Эти явления, правда, крайне различные по своему национальному характеру <...> Однако их объединяет определенная сверхнациональная связь -- оба религиозного происхождения, религиозного в новом значении, жизненно важном" 215 . Если отвлечься от религиозных мотивов, а ими Томас Манн обязан, вероятнее всего, Мережковскому, чья книга "Толстой и Достоевский" (1901) произвела на него, по собственному признанию, "неизгладимое впечатление" 216 , то "связь" Ницше и русской литературы (т. е. и Достоевского) раскрывается в явлении нового содержания: "жизненно важной" проблемой немецкого натурализма была проблема "современного человека", поиски путей преодоления кризисного сознания. И вот на этих путях и перепутьях Достоевский и Ницше впервые оказались рядом -- Достоевский, которого натуралисты воспринимали как писателя-гуманиста, защитника "униженных и оскорбленных" -- и Ницше -- апологет "белокурой бестии". Этот явный парадокс объясняется противоречивостью позиции самих натуралистов, у которых искренний протест против социальной действительности выливается нередко в индивидуалистический бунт, в культ исключительной творческой личности. ("Гений" -- излюбленное слово в лексиконе натуралистов.)

Интерес натуралистов к Ницше и проистекает из их протеста против социальной действительности, с одной стороны, и из их поисков нового человека -- с другой. Однако они апеллировали не к подлинному, а ими самими во многом переосмысленному легендарному Ницше, который представлялся им в романтическом ореоле "правдоискателя" 217 , утверждающего "антиметафизическую мораль -- жизнерадостную и жизнеутверждающую" 218 , провозвестника новой религии, "основанной на почитании природы" 21Э. Ницше ослепил часть литературной молодежи 80--90-х годов блеском своих метких антибуржуазных инвектив, своим красноречивым славословием свободного художника-творца, и за этой броской вывеской они не увидели или не захотели увидеть деструктивный характер и антигуманистическую сущность его философии. "Если рассматривать эту философию как этическую цель,-- полагал писатель и драматург П. Эрнст,-- то трудно себе представить, что она может причинить зло" 220 . Более того, они вообще не принимали Ницше как философа, они создали легендарному Ницше ореол "гения". "Он был художником, а не философом",-- решительно заявляет X. Ландсберг 221 . Если бы это заблуждение было свойственно только рядовым литераторам той эпохи, каким был Ландсберг! Его разделял Георг Брандес, выступивший в 1888 г. в Копенгагенском университете с лекциями об "аристократическом радикализма" Ницше, чем заложил основы его европейской известности. Т. Манн испытывал по отношению к Ницше -- новоявленному Гамлету -- "смешанное чувство преклонения и жалости" 222 .

Итак, сближение Достоевского и Ницше в немецкой натуралистической критике 80--90-х годов осуществляется, с одной стороны, в силу ложной идеализации философии Ницше. Но, с другой стороны, начинается процесс и переосмысления Достоевского в духе ницшеанства, как "сильнейшей индивидуальности в современной литературе" 223 (опять "гений"!). Наглядным тому примером является книга Л. Берга "Сверхчеловек в современной литературе" (1897). Автора "Преступления и наказания" Берг объявляет "предтечей Ницше" 224 , а Раскольникова воспринимает как некий пробный образец "сверхчеловека".

Роман Достоевского по силе изображения в нем мучений совести немецкий критик относит к произведениям "самым поучительным и самым глубоким во всей современной литературе" 225 и считает, что психология Раскольникова могла быть поучительной для Ницше, "ибо он знает, что сверхчеловеком нельзя стать безнаказанно, он знает страдания великих натур, глубокую печаль тех, кто искупляет свое величие одиночеством..." 226

Уже в этой ранней попытке изыскания сходства у Достоевского и Ницше сказалась в полной мере несостоятельность такого подхода. Он несостоятелен потому, что "Преступление и наказание" рассматривается в отрыве от конкретной исторической действительности, которой оно обязано своим возникновением. Авторское отношение к герою полностью игнорируется, и, более того, автор растворяется в нем. Судя по рассуждениям Берга, для него Достоевский и Раскольников -- одно и то же лицо 227 .

Наряду с тенденцией сопоставления, сближения Достоевского и Ницше в немецком натурализме возникает тенденция рассматривать их как антиподов. Эта точка зрения представлена той частью немецкой интеллигенции 80--90-х годов, которая восприняла философию Ницше как прямую угрозу гуманизму и объявила ей войну.

Так, Й. Видман, швейцарский писатель и драматург, выступая против имморализма Ницше, берет себе в союзники Достоевского. Своей статье-рецензии (1886) на книгу Ницше "По ту сторону добра и зла" он предпосылает следующие слова из "Подростка": "... у меня был товарищ, Ламберт, который говорил мне еще шестнадцати лет, что когда он будет богат, то самое большое наслаждение его будет кормить хлебом и мясом собак, когда дети бедных будут умирать с голоду, а когда им топить будет нечего, то он купит целый дровяной двор, сложит в поле и вытопит поле, а бедным ни полена не даст. Скажите, что я отвечу этому чистокровному подлецу..." 228 Один из вождей натурализма Иоганнес Шлаф в книге о Ницше (1907), над которой он работал в 80--90-е годы, указал на опасные последствия его философского нигилизма. При этом он ссылается на "великого Достоевского": в его романе "Бесы" он увидел "предупреждение грозящей опасности" 229 .

В 1902 г. один из крупнейших немецких литературных журналов "Neue deutsche Rundschau" (бывшая "Freie Buhne") опубликовал статью русского критика А. Л. Волынского "Современная русская литература", где проводилась мысль о том, что Достоевский "предвосхитил Ницше и возможно даже преодолел его". Хотя у него "демоническое начало в человеке изображено во всей его силе, но в то же время <...> показано, что последнее слово принадлежит не злу". "Сверхчеловеческие порывы в духе Ницше,-- заключает Волынский,-- побеждаются у Достоевского богочеловеческими экстазами, тихими восторгами сердца" 230 . В предисловии к новому переводу "Преступления и наказания" ("Родион Раскольников", 1908), открывающему полное собрание сочинений Достоевского на немецком языке, его соиздатель Д. С. Мережковский подчеркивал, что "герои личного начала, как Иван Карамазов н Родион Раскольников" даны в художественном изображении и не являются носителями "сложившихся догм самого Достоевского" 231 .

Так создались в Германии противоречивые, если не сказать взаимоисключающие точки зрения на Достоевского и Ницше. А как воспринимал Достоевского сам Ницше?

Ницше познакомился с творчеством Достоевского в 1887 г., будучи уже зрелым философом. Впервые имя русского писателя упоминается в его письме к Овербеку 12 февраля 1887 г. "До недавнего времени,-- пишет Ницше, -- я даже не знал имени Достоевского <...> В книжной лавке мне случайно попалось на глаза произведение "L"esprit souterra in" {"Записки из подполья" (франц.). }, только что переведенное на французский язык..." 232

В русской дореволюционной критике было принято считать, что Ницше знал о Достоевском гораздо раньше. В доказательство неизменно цитировалось несуществовавшее письмо Ницше к Брандесу, где якобы сказано; "Я теперь читаю русских писателей, особенно Достоевского. Целые ночи сижу над ним и упиваюсь глубиной его мысли". Впервые эта апокрифическая цитата из Ницше появилась в одной из статей Д. Вергуна в издаваемом им журнале "Славянский век" без ссылки на источник 233 . У Вергуна ее заимствует Н. Д. Тихомиров 234 , и она прочно входит в обиход критики 235 . Слова, приписываемые Ницше, представляют собой явный домысел. Во-первых, он не мог писать Брандесу в 1873 г., потому что в это время они не знали друг друга. Во-вторых, в 70-е годы в Германии не знали Достоевского и фактически отсутствовали переводы его произведений. По-русски же Ницше не мог их прочесть, поскольку не владел языком.

К этому крайне сомнительному "свидетельству" прибегали и некоторые советские литературоведы 236 . Оно фигурирует в недавно переизданной статье Г. Дзасохова "Достоевский и Ницше" без каких-либо оговорок в комментариях 237 .

Приведенному выше подлинному свидетельству Ницше о знакомстве с произведениями Достоевского противоречит также предположение Т. Манна о воздействии Достоевского на притчу из "Заратустры" о "Бледном преступнике", поскольку книга Ницше была закончена уже в 1885 г. 238 Правда, и утверждение Ницше о том, что до 1887 г. он не знал даже имени Достоевского, также вызывает сомнение, если учесть его окружение: сначала Р. Вагнер с его обширными русскими знакомствами, потом Мальвида фон Мейзенбуг -- воспитательница детей Герцена, Ольга Герцен и, наконец, Лу Саломе, которая позже много писала о русской литературе в немецкой прессе. К тому же Ницше вообще проявлял определенный интерес к русской литературе. В его личной библиотеке были сочинения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Г. Данилевского 239 . Поэтому вполне можно допустить, что Ницше так или иначе слышал о Достоевском. В подтверждение тому сошлемся на курьезный факт, приведенный в статье немецкого слависта В. Геземана, где, кстати, наиболее полно представлены свидетельства Ницше о Достоевском. В 1886 г. в швейцарском журнале "Bund" была опубликована упоминавшаяся ранее рецензия Видмана на книгу Ницше "По ту сторону добра и зла". Под эпиграфом, взятым из "Подростка", стояло имя его автора. Этого Ницше не заметил, хотя статью Видмана он хорошо знал 240 . Однако эти соображения частного порядка не дают никаких оснований предполагать более раннее знакомство Ницше с творчеством Достоевского.

Письма Ницше к Овербеку (23 февраля 1887 г.) и к П. Гасту (7 марта 1887 г.) свидетельствуют о том, что первыми произведениями Достоевского, им прочитанными, были "Записки из подполья" и "Хозяйка" (озаглавленные во французском переводе соответственно "Лиза" и "Катя"). Со своей стороны Овербек рекомендует Ницше "Униженных и оскорбленных" -- единственную книгу Достоевского, которую он знает, и посылает ему ее во французском переводе. "Униженных и оскорбленных" Ницше читал, будучи в Сильс-Мария, что подтверждает гостившая у него в это время Мета фон Салис-Маршлинс: "Там он читал такие книги, как "Бабье лето" Штифтера и "Humilies et offenses"". Причем последнее, как якобы признался ей Ницше, "с глазами, полными слез" 241 . В переписке, в некоторых работах немецкого философа довольно часто упоминаются "Записки из Мертвого дома", с которыми он познакомился по французскому переводу 242 с предисловием Вогюэ, откуда почерпнул также биографические сведения о русском писателе 243 .

По письмам Ницше можно кроме того заключить, что ему в какой-то мере были знакомы "Рассказы" Достоевского ("Хозяйка", "Елка и свадьба", "Белые ночи", "Мальчик у Христа на елке","Честный вор"), вышедшие в 1886 г. в переводах В. Гольдшмидта, о качестве которых он высказывался резко неодобрительно 244 .

Роман "Преступление и наказание" Ницше упоминает дважды. В одном случае он назван "последним произведением Достоевского" 245 в полемической реплике в адрес брошюры К. Блайбтроя, где упоминается лишь единственное произведение Достоевского -- "Преступление и наказание" 246 . В 1888 г. Ницше сообщает одному из своих корреспондентов: "Французы инсценировали главный роман Достоевского" 247 . И здесь речь идет,несомненно, о "Преступлении и наказании", поставленном в том же году в парижском театре "Одеон". Вероятно, Достоевского -- автора "Раскольникова" -- имеет в виду Ницше, когда, касаясь последнего романа П. Бурже ("Андре Корнелис"), он замечает, что тому "дух Достоевского не дает покоя" 248 . Следует все же отметить, что приведенные свидетельства подтверждают лишь осведомленность Ницше об этом романе, но никак не доказывают, что он его читал.

В зарубежной критике широко распространена версия о знакомстве Ницше с романом "Идиот". Поскольку этот вопрос связан с другим -- о воздействии Достоевского на Ницше, он будет рассматриваться в другом месте.

Большинство критиков справедливо сходятся на том, что Ницше не знал поздних романов Достоевского -- "Подростка", "Бесов" и "Братьев Карамазовых". В оппозиции к общему мнению оказался чешский автор Б. Трамер. Не считаясь с фактами, он утверждает, что Ницше знал всего Достоевского, но скрывал это. Свою версию Трамер неубедительно мотивирует словами Заратустры: "Я -- странник, давно идущий по стопам твоим!", видя в них завуалированную апелляцию Ницше к Достоевскому-учителю 249 .

В "Сумерках кумиров" Ницше писал: "Достоевский принадлежит к самым счастливым открытиям в моей жизни..." 250 Роман "Униженныеи оскорбленные" вызывает у него "глубочайшее уважение к Достоевскому-художнику" 251 . Важно, однако, подчеркнуть, что художник для Ницше -- нечто несравненно большее, чем писатель и чем любой человек искусства. Художник в его философии -- понятие узловое и весьма специфическое. Это -- гений, преисполненный первородной творческой мощи, которая возносит его над действительностью к горним высотам эстетической свободы "по ту сторону добра и зла". Понятие для Ницше настолько же эстетическое, насколько и философское, ибо он рассматривает искусство как единственную жизнеутверждающую силу. "Наша религия, мораль, философия,-- говорится в "В воле к власти",-- представляют собой формы decadence человека. Противоположное направление -- искусство !" 252

Своей эстетике Ницше противопоставляет творчество Золя и Гонкуров. ""Изучение" в соответствии с природой кажется мне дурным признаком: оно порождает зависимость, слабость, фатализм. Падать ниц перед petits faits {незначительными фактами (франц.). } недостойно подлинного художника" 263 . Казалось бы, Ницше прав, отмечая известный объективизм, фактографичность у французских писателей. Но суть его возражений не в этом, что выясняется из следующих слов: "Изображать самые ужасные и сомнительные вещи -- это уже есть проявление инстинкта власти и величия художника: он их не боится... Пессимистического искусства нет... Искусство утверждает... А Золя? А Гонкуры? То, что они изображают, отвратительно: но они делают это из пристрастия к отвратительному..." Вряд ли можно сомневаться в том, что под "пристрастием к отвратительному" Ницше имеет в виду пристрастное отношение к социальной действительности, т. е. ее критику.

Приведенную реплику против Золя и Гонкуров Ницше заканчивает словами: "Как отраден Достоевский!" 254 , тем самым противопоставляя его французским писателям. В немецкой критике 80--90-х годов Достоевского нередко сравнивали с Золя, отмечая у первого более высокий уровень реалистического искусства. Но Ницше, который рассматривал искусство как "иллюзию", "обман" 255 , было менее всего дела до споров о реализме. Можно предположить, что "отраден" был для Ницше не столько подлинный Достоевский, сколько некий воображаемый творец, утверждающий "жизнь" со всеми ее ужасами -- "дионисийский", "трагический" художник.

Уже в самых ранних откликах Ницше подчеркивает свой интерес к Достоевскому как психологу. "Записки из подполья" Ницше назвал "воистину гениальным психологический трюком (Streich) -- ужасным и жестоким самоосмеянием принципа "gnothi seauton" {познай самого себя (греч.). }, но проделанным с такой дерзновенной смелостью, с таким упоением бьющей через край силы, что я был опьянен от наслаждения" 256 . В письме к Гасту (13 февраля 1887 г.) он пишет: "Вы знаете Достоевского? Кроме Стендаля никто не был для меня такой приятной неожиданностью и не доставил столь много удовольствия. Это психолог, с которым я нахожу "общий язык"" 257 . Позже, в "Сумерках кумиров" Ницше скажет, что Достоевский значил для него "даже больше, чем открытие Стендаля" 258 , потому что Достоевский дал ему "ценнейший психологический материал" 259 и был "единственным психологом", у которого ему было чему поучиться 260 . Период каторги Ницше рассматривает как "решающий" момент в творчестве Достоевского, ибо там "он открыл в себе силу психологической интуиции" 261 .

Ницше сосредоточивается на психологизме Достоевского не случайно: насквозь психологична его собственная философия. "Возводя инстинкт, инстинкт власти, в центральное положение своей философии,-- отмечает австрийский исследователь-марксист Т. Шварц,-- он превращает ее в большей степени в психологию" 262 . Добавим -- в психологию бессознательных инстинктивных начал. Другими словами, он принимает психологизм Достоевского лишь как метод, но никоим образом как этику. И не удивительно: русский писатель-гуманист был по самой сути своего мироощущения неприемлем для Ницше-индивидуалиста.

В этой связи обращает на себя внимание реакция Ницше на характеристику "Преступления и наказания", данную Блайбтроем, который назвал произведение Достоевского "романом совести" (см. выше, стр. 682). Блайбтрой сравнивает роман Достоевского с романом "Жерминаль" Золя и приходит к следующему выводу: "Если оставить в стороне психологические достижения "Раскольникова", то получится полицейский роман a la Габорио. В "Жерминале" же, напротив, кроме его великолепных деталей, есть значительность мировоззрения, идея" 263 . В одном из писем Ницше подвергает выводы Блайбтроя резкой критике: "Какая психологическая убогость <...> в его пренебрежительном замечании о последнем произведении Достоевского! ведь проблема, более всего занимающая Достоевского, в том как раз и состоит, что самая тонкая психологическая микроскопия и проницательность вовсе ничего не добавляет к ценности человека: очевидно в русских условиях у него было более чем достаточно возможностей в этом убедиться!" Обращаясь к корреспонденту, он продолжает: "Кстати, рекомендую тебе недавно переведенное на французский язык произведение Достоевского "L"esprit souterrain", вторая часть которого иллюстрирует этот доподлинный парадокс во всей его почти ужасающей наглядности" 264 . Блайбтрой явно недооценивал "Преступление и наказание"; в этом сказалась тенденция всей натуралистической критики, ограничивавшейся в восприятии реализма Достоевского психологической правдой. Известно, что против такого подхода возражал сам Достоевский: "Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой" 265 . Ницше утверждает, что психологический анализ вообще ничего не привносит в представление о человеке. При этом он ссылается на "Записки из подполья" -- произведение, при чтении которого в нем "сразу же заговорил инстинкт родства" 266 . И это понятно. Ницше был близок пафос отрицания подпольного человека, его индивидуалистический, иррационалистический в своей основе, бунт. Не случайно он подхватывает мысль из предисловия к французскому изданию о том, что пример подпольного человека опровергает принцип "Познай самого себя" 267 . Эта мысль, бесспорно, импонировала Ницше -- непримиримому противнику рационализма, который воплотился для него в образе Сократа. Психология иррационального -- вот то, что прежде всего привлекало Ницше в "Записках из подполья". Потому он всячески и открещивается от психологии нравственного сознания, в свете которой подпольный человек -- жалкое и злобное ничтожество--предстающее в гротескном несоответствии своим сверхиндивидуалистическим идеям. Эта особенность была подмечена М. Горьким, который писал, что в "Записках из подполья" мораль ницшеанства была предвосхищена и депоэтизирована в образе подпольного человека 268 . По той же причине Ницше не приемлет определение "Преступления и наказания" как "романа совести", ибо совесть Раскольникова выносит приговор его "наполеоновской идее". Иными словами, для философа Ницше приемлема только такая психология, которая оправдывает зло. В "Воле к власти" он с цинической откровенностью заявляет: "Вернуть злому человеку чистую совесть -- разве не к этому сводились все мои непроизвольные усилия? Злому человеку настолько, насколько он является сильным человеком". И добавляет: "Здесь следует привести суждение Достоевского о преступниках в тюрьмах" 269 . Таким образом, в своей апологии сильной аморальной личности Ницше ищет поддержки у автора "Записок из Мертвого дома", позволяя себе при этом вопиюще своекорыстное их истолкование. В "Сумерках кумиров" он пишет: "Только в нашем -- смиренном посредственном и выхолощенном обществе самобытный человек, спустившийся с гор или вышедший из авантюрной стихии моря, неизбежно вырождается в преступника. Или почти неизбежно: ибо случалось, что такой человек оказывался сильнее общества: знаменитый пример -- корсиканец Наполеон. Для рассматриваемой здесь проблемы имеет значение свидетельство Достоевского..." 270 Что же это за "суждение" и "свидетельство", на которые ссылается Ницше?

Вот одно из них: "Почти во всех преступлениях проявляются качества, которые должны быть присущи мужчине. Не без основания говорил Достоевский об узниках сибирских тюрем, что они составляют самую сильную и самую ценную часть русского народа" 271 . Насколько ложно переосмыслены эти вырванные из контекста слова, становится очевидным, если сравнить отношение Достоевского к преступнику и его истолкование у Ницше.

Прежде всего Ницше не желает брать в расчет социальные корни преступления; он рассматривает его исключительно как акцию сильной личности. Поэтому он спешит оговориться, что среди преступников "нельзя терпеть анархистов и принципиальных противников общественного строя" 272 . И при этом вербует себе в единомышленники Достоевского, как раз осужденного за политическое преступление!

Ницше стремится умертвить в преступнике совесть. А между тем, автор "Записок из Мертвого дома" тем и снискал себе славу у современников Ницше в Германии, что сумел в узниках сибирской каторги, жертвах жестокого и бесчеловечного гнета, доведенных до крайней степени невежества, забитости и подчас нравственной атрофии, увидеть проблески человечности.

Ницше наделяет преступников чертами исключительности, выделяет их в обо губленную касту "сильных личностей". Достоевский, в полную противоположность Ницше, увидел в них типы из народа. "Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! -- пишет он брату Михаилу Михайловичу <...> Если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, как, может быть, немногие знают его" 273 .

Сочувственное отношение Достоевского к своим товарищам по каторге было естественным проявлением его сострадания к угнетенному народу. Всю боль и обиду за него он вложил в эти широко известные слова: "И сколько в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром! <...> Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно" (III, 659). В этих словах каторга вырастает в мрачный символ всей самодержавно-крепостнической России. Как художественно обобщенную картину русской действительности воспринял и очень высоко оценил это произведение Достоевского В. И. Ленин. ""Записки из Мертвого дома",-- отмечал Ленин,-- является непревзойденным произведением русской и мировой художественной литературы, так замечательно отобразившим не только каторгу, но и "мертвый дом", в котором жил русский народ при царях из дома Романовых") 274 .

И вот те самые слова Ницше, нимало не смущаясь, принимает за реабилитацию преступной морали. Но Достоевский, при всех своих симпатиях к узникам каторги, отнюдь не оправдывал всякое преступление. Разве не вызывает у Достоевского отвращение потерявший человеческий облик Газин? На этот счет в "Записках" прямо сказано, что "есть такие преступления, которые всегда и везде, по всевозможным законам, с начала мира считаются бесспорными преступлениями и будут считаться такими до тех пор, покамест человек останется человеком" (III, 315).

"Преступники, с которыми жил в тюрьме Достоевский,-- утверждает далее Ницше,-- остались все без исключения несломленными натурами..." 275 Но их нераскаянность коренится вовсе не в пресловутом "здоровье души". Стихийное сознание своей классовой правоты снимает с них муки совести. "Преступник знает,-- пишет Достоевский в "Записках" (и это -- самый убедительный аргумент против домыслов Ницше) -- и притом не сомневается, что он оправдан судом своей среды, своего же простонародья, которое никогда, он опять-таки знает это, его окончательно не осудит, а большей частью и совсем оправдает, лишь бы грех его не был против своих, против братьев, против своего же родного простонародья" (III, 464).

Таким образом, апелляции Ницше адресуются Достоевскому, крайне односторонне им истолкованному и тенденциозно переосмысленному в духе имморализма. Но вместе с тем было бы ошибкой полагать, что Ницше не распознал в Достоевском своего противника, т. е. писателя-гуманиста. В 1888 г. Г. Брандес писал Ницше о Достоевском следующее: "Вся его мораль -- это то, что вы окрестили моралью рабов" 276 . С этим мнением Ницше согласится (см. ниже). Напомним, что "пессимистическое искусство" Ницше рассматривал как "contradictio". А между тем Достоевский -- высокочтимый им художник -- оказывается одним из главных представителей "русского пессимизма" 277 . Насколько противоречивым, как оказывается, было отношение Ницше к Достоевскому, явствует из его ответа Брандесу: "Я целиком разделяю ваше мнение о Достоевском; но, с другой стороны, я нахожу в нем ценнейший психологический материал, какой только знаю, -- странно, но я ему благодарен, хотя он неизменно противоречит моим самым потаенным инстинктам". Именно противоречит, а не "отвечает", как это переведено у И. Е. Верцмана 278 .

Итак, с одной стороны, Ницше усматривает в "Записках из Мертвого дома" оправдание морали "сильной личности", с другой стороны -- считает их автора поборником "морали рабов"; с одной стороны, он высоко ценит Достоевского-художника, с другой -- не приемлет его "русского пессимизма"; и, наконец, с одной стороны, Достоевский пробуждает у него "инстинкт родства", а с другой -- противоречит его "самым потаенным инстинктам". Причем, из последних слов напрашивается вывод, что "инстинкт родства" пробуждает у него не сам Достоевский, а иррационализм его подпольного героя. Не потому ли Ницше воздержался от прямых заявлений о своей идейной близости Достоевскому (или наоборот, о близости Достоевского его идеям), о которой столь охотно рассуждают современные зарубежные интерпретаторы? И не потому ли он настойчиво подчеркивал свой интерес к Достоевскому-психологу? Видимо, сферой психологии и ограничивается предполагаемое воздействие Достоевского на Ницше.

В вопросе о воздействии Достоевского на Ницше большинство критиков сходятся на том, что "образ Христа в "Антихристе" Ницше обнаруживает сходство не столько с исторической личностью, сколько с князем Мышкиным из "Идиота" Достоевского" 279 . Геземан находит сходство и в изображении у Ницше "раннехристианской среды" вообще 280 . Однако у сторонников этой гипотезы нет твердой уверенности в ее непогрешимости, тем более, что Ницше нигде прямо не упоминает ни роман "Идиот", ни его героя князя Мышкина. Но в то же время в его последних книгах есть немало высказываний, которые прямо ассоциируются с "Идиотом" Достоевского. Так, в "Антихристе" речь идет о "болезненном и странном мире, в который нас вводит евангелие, мире, где, как в одном русском романе, представлены, словно на подбор, отбросы общества, нервные болезни и "детский" идиотизм" 281 . Однако это замечание Ницше могло быть адресовано скорее всего "Преступлению и наказанию", где с ужасающей наглядностью изображена именно такая среда: и социальные низы большого города ("отбросы общества"), которые фактически отсутствуют в "Идиоте", и "нервные болезни", и ""детский" идиотизм" (Соня Мармеладова). Но бесспорным представляется факт, что художественные образы Достоевского вызывают у Ницше ассоциации с евангельскими преданиями. В эпилоге к "Падению Вагнера" он подчеркивает, что "в евангелиях представлены такие же физиологические типы, какие изображены в романах Достоевского..." 282 Бесспорно также и то, что в своей трактовке образа Иисуса Христа Ницше в какой-то мере отталкивается от Достоевского. "Остается только сожалеть,-- замечает он в "Антихристе",-- что рядом с этим интересным decadent <т. е. Иисусом Христом> не было Достоевского -- я имею в виду того, кто умел ощущать захватывающую прелесть в сочетании болезненного, возвышенного и детского" 283 . Критики усматривают в этих словах явный намек на "Идиота", тем более, что, полемизируя с Ренаном, Ницше прямо называет Иисуса Христа "идиотом": "Говоря со строгостью физиолога, здесь было бы уместно скорее совсем другое слово: идиот" 284 . Однако и это заявление не рассеивает всех сомнений. Ясперс, к примеру, считает, что Ницше употребляет слово "идиот" в таком же смысле, как и Достоевский по отношению к князю Мышкину 285 . Это ошибка. В том же "Антихристе" Ницше употребляет это слово в применении к Канту совсем в другом смысле 286 . Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что у Ницше речь идет о романах Достоевского, а в том случае, когда он говорит об одном романе, нет достаточных оснований утверждать, что_ имеется в виду именно "Идиот". Нельзя ли в таком случае предположить, что воздействие могло исходить не из одного романа, а из всех известных Ницше романов Достоевского и что психологические черты, которыми Ницше наделяет Иисуса Христа, он мог увидеть в определенном типе героев Достоевского, а не исключительно в образе Мышкина?

К тому же эти ассоциации могли возникнуть у Ницше под влиянием Брандеса,. с мнением которого он считался. В своих письмах к Ницше Брандес развивал взгляд на творчество Достоевского как на явление христианское, антиклассическое. Антиклассическое начало Брандес неоднократно подчеркивал в самом облике Достоевского, который вырос в его глазах в символ дисгармонической современности. "Взгляните на лицо Достоевского,-- писал он Ницше 23 ноября 1888 г.,-- наполовину лицо русского крестьянина, наполовину -- физиономия преступника, плоский нос, пронзительный взгляд маленьких глаз под нервно подрагивающими веками, этот высокий, рельефно очерченный лоб, выразительный рот, который говорит о безмерных муках, неизбывной скорби, о болезненных страстях, о беспредельном сострадании и ярой зависти. Гений-эпилептик, одна уже внешность которого говорит о приливах кротости, заполнявших его душу, о приступах граничащей с безумием проницательности, озарявшей его голову; наконец, о честолюбии, о величии стремлений и о недоброжелательстве, порождающей мелочность души. Его герои не только бедные и отверженные, но и наивные, тонко чувствующие души; благородные проститутки, люди, часто подверженные галлюцинациям, одаренные эпилептики, одержимые искатели мученичества -- те самые типы, которых нам следует предполагать в апостолах и учениках раннехристианской поры" 287 .

Кроме того, при рассмотрении данного вопроса следует иметь в виду известную генетическую общность проблем у Достоевского и Ницше, при всей противоположности их систем ценностей. Вряд ли можно сомневаться, что именно на этой основе возникла фантастическая версия Б. Трамера, допускающая воздействие на Ницше тех произведений Достоевского, которых он не знал. Подобного рода просчет допускает и И. Е. Верцман. "Несомненно, образом Родиона Раскольникова,-- утверждает он,-- навеяна речь Заратустры "О Бледном преступнике"" 288 . Перекличка здесь действительно явная, но о каком воздействии может идти речь, если книга Ницше была уже опубликована в 1885 г., за два года до его знакомства с Достоевским.

Другой пример. Л. Шестов, говоря о Ницше -- читателе "Записок из подполья", замечает: "Нет ничего невозможного в том, что его столь вызывающая фраза -- pereat mnndus, fiat philosophia, fiat philosophus, fiam (пусть погибнет мир, но будет философия, будет философ, я сам) есть перевод слов подпольного человека: "свету провалиться или мне чай пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтобы мне чай всегда был"" 289 . Предположение Шестова, основанное на твердых фактах, тем не менее оказывается на поверку в высшей степени сомнительным. У Ницше эта мысль появляется в 1873 г. Пока она еще в зародыше: "Символ запретной истины: fiat Veritas, pereat mundus {Пусть мир погибнет, лишь бы осталась истина (лат.). }. Символ запретной лжи: fiat mendacium, pereat mundus" {Пусть мир погибнет, лишь бы осталась ложь (лат.). } 290 . Через пять лет, в "Человеческом, слишком человеческом" (1878 -- за десять лет до знакомства с Достоевским) эта мысль предстает уже в развернутом виде: pereat mundus dum egosalvus sim {Пусть мир погибнет, лишь бы я был цел (лат.). } 291 . И если даже допустить, что Ницше перефразировал слова подпольного человека, то и в этом случае имеет место скорее не воздействие, а встреча родственных идей.

Вот почему влияние романа Достоевского "Идиот" на Ницше, при всей правомерности поставленного вопроса, не представляется бесспорным.

Философия Ницше возникла в обстановке глубокого кризиса буржуазного общества, его культуры и морали. Интерес Ницше к Достоевскому тем и вызван, что в произведениях последнего он нашел отражение кризисной эпохи, кризисного сознания. Не случайно как раз по поводу "Записок из подполья" он говорит об "инстинкте родства". Однако сходство Достоевского и Ницше ограничивается лишь тем, что оба они восприняли свою современность как царство торжествующего зла. Ницше в своем восприятии Достоевского игнорирует гуманистическую подоснову антиномий доброго и злого, которые терзают его героев. Потому, читая книги Достоевского, он мог упиваться иррационалистическим разгулом подпольного человека или кровожадностью какого-нибудь Газина, мог злорадствовать, видя бессилие "униженных и оскорбленных", или умиляться "со слезами на глазах" циническому эгоцентризму князя Валковского.

В конечном итоге Ницше сознавал -- и это как раз не принимают во внимание интерпретаторы, сближающие его с Достоевским,-- что мировоззрение Достоевского не только "родственно", но и чуждо его собственному. Слова философа-имморалиста Ницше о том, что великий русский писатель противоречит его "самым потаенным инстинктам", являются вольным или невольным, но красноречивым признанием Достоевского-гуманиста.

Примечания:

208 J. Lavrin. A Note of Dostojevsky and Nietzsche. -- "The Russian Review", 1969, V. 28, N 2, p. 161.

209 W. Ghuуs. Dostojevski et Nietzsche. Le tragique de l"homme souterrain. -- "La lampe verte" (Bruxelle), 1962, No 2, p. 12.

210 W. Hubben. Dostoevsky, Kierkegaard, Nietzsche and Kafka. Four Prophets of our Destiny. N. Y., 1962, p. 59.

211 K. Jaspers. Allgemeine Psychopatologie. 7 Aufl. Berlin--Gottingen--Heidelberg, 1959, S. 657.

212 K. Jaspers. Der philosophische Glaube angesichts der Offenbarang. Munchen, 1963, S. 440.

213 K. Jaspers. Allgemeine Psychopathologie, S. 657.

214 K. Jaspers. Der philosophische Glaube..., S. 441.

215 Th. Mann. Russische Anthologie. -- Gesammelte Werke, Bd. XI. Berlin, 1955, S. 577--578.

216 Там же, стр. 576.

217 H. Landsberg. Friedrich Nietzsche und die deutsche Literatur. Leipzig, 1902, S. II.

218 Там же, стр. 15.

219 Там же, стр. 23.

220 Цит. по кн.: Н. Landsberg. Friedrich Nietzsche und die deutsche Literatur, S. 44.

221 Там же, стр. 11.

222 Т. Манн. Собр. соч., т. 10. М., 1961, стр. 347.

223 L. Berg. Dbermensch in der modernen Literatur. Munchen--Leipzig--Paris, 1897, S. 103.

224 Там же, стр. 106.

225 Там же, стр. 107.

226 Там же, стр. 105.

227 Там же, стр. 110.

228 J. -D. Widmann. Nietzsches gefahrliches Buch,-- "Bund" (Bern), Jg. 37, 1886, N 256, 16/17. IX.

229 I. Schlaf. Der Fall Nietzsche. Leipzig, 1907, S. 326.

230 A. L. Wolynski. Die russische Literatur der Gegenwart. -- "Neue deutsche Rundschau" (Berlin), Bd. I, 1902, S. 415.

231 D. Mereschkowski. Rodion Raskolnikoff. -- In: F. M. Dostojewskis samtliche Werke. Erste Abt. Bd. I. Munchen und Leipzig, 1908, S. 76.

232 Цит. по ст.: W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij auf dem europaischen Hintergrund der 80-er Jahre. -- "Die Welt der Slawen" (Wiesbaden), Jg. 6, 1961, H. 2, S. 131.

Ницше имеет в виду книгу: Th. Dostoievsky. L"esprit souterrain. Traduit et adapte par E. Halperine et Ch. Morice. Paris, 1886, содержащую две повести Достоевского: "Хозяйка" и "Записки из подполья".

233 Д. Вергун. Достоевский и славянство. -- "Славянский век" (Вена), 1901, вып. 33, стр. 225.

234 Н. Д. Тихомиров, Ницше и Достоевский. -- "Богословский вестник", 1902, т. II, No 5--8, стр. 518.

235 А. В. Смирнов. Достоевский и Ницше. Казань, 1903, стр. 13; М. Зайдман. Ф. М. Достоевский в западной литературе. Одесса, 1911, стр. 98 и др.

236 Ф. Ф. Бережков. Достоевский на Западе. (1916--1928). -- "Достоевский". <Сборник статей>. М., 1928, стр. 280.

237 Гиго Дзасохов. Статьи и очерки. Орджоникидзе, 1970, стр. 258.

238 Т. Манн. Собр. соч., т. 10, стр. 329.

239 "Nietzsches Bibliothek" -- 14. Jahresgabe der Gesellschaft der Freunde des Nietzschearchivs. Weimar, 1942, S. 42--43.

240 W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., S. 134.

241 M. V. Salis-Marschlins. Philosoph und Edelmensch. Ein Beitrag zur Charakteristik F. Nietzsches. Leipzig, 1907, S. 51.

242 Dostoievsky. Souvenirs de la Maison des morts. Paris, 1886.

243 W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., S. 131--132.

244 Там же, стр. 134.

245 Там же, стр. 136.

246 С. Bleibtreu. Revolution der Literature. 3 Aufl., S. VII--VIII.

247 Цит. по кн.: W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., S. 139. -- Предположение III. Андлера о том, что Ницше "возможно видел в Турине драму "Раскольников"", ничем не подтверждается (Ch. Andler. Nietzsche et Dostoievsky. Melanges d"histoire Htteraire generale et comparee offerts a F. Baldensperger. Paris, 1930, p. 10).

248 Friedrich Nietzsches gesammelte Briefe. Hrsg. von E. Forster - Nietzsche und F. Scholl, Bd. II. Berlin und Leipzig, 1902, S. 200.

249 B. Tramer. Dostojevskij a Nietzsche. Prisprvek ke konfrantaci reakcnich zdroju. -- "Slavia" (Praha), Rocnik XX, Sesit 1, 1950, S. 73.

260 F. Nietzsсhe. Werke. I. Abt. Bd. VII. Leipzig, 1895, S. 157.

251 Цит. по кн.: W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., :S. 172.

252 F. Nietzsсhe. Der Wille zur Macht. Leipzig, 1917, S. 280.

253 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke. I. Abt. Bd. VIII. Leipzig, 1896, S. 122.

254 F. Nietzsсhei Der Wille zur Macht, S 291.

255 Там же, стр. 279.

256 Цит. по кн.: W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., S. 132.

257 Там же, стр. 131.

258 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke. Bd. 10. Munchen, 1964, S. 113.

259 Friedrich Nietzsches Gesammelte Briefe. Hrsg. von E. Forster-Nietzsche und C. Wachsmuth, Bd. III. Erste Halite. Berlin und Leipzig, 1904, S. 322.

260 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke, Bd. 10, S. 113.

261 W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojevskij..., S. 132.

262 Т. Шварц. От Шопенгауэра к Хейдеггеру. М., 1969, стр. 53.

263 См. прим. 446.

264 Цит. по кн.: W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostoewskij..., S. 136.

265 Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч., т. I. СПб., 1883, стр. 373.

266 Цит. по кн.: W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., S. 132.

267 Th. Dostoievsky. L"esprit souterrain. Paris, 1886, p. 156.

268 M. Горький. Собр. соч., т. 27. М., 1953, стр. 313.

269 F. Nietzsсhe. Der Wille zur Macht, S. 260.

270 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke, Bd. 10, S. 112--113.

271 F. Nietzsсhe. Der Wille zur Macht, S. 262--263.

272 Там же, стр. 265.

273 "Письма", т. I, стр. 139.

274 В. Д. Бонч-Бруевич. Воспоминания. М., 1968, стр. 23--24.

275 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke. Bd. 18. Musarion Verlag, Munchen, (1926), S. 171.

276 F. Nietzsche. Gesammelte Briefe, Bd. III, 1 Halfte, S. 322.

277 F. Nietzsсhe. Der Wille zur Macht, S. 29.

278 F. Nietzsсhe. Gesammelte Briefe, Bd. III, 1 Halfte, S. 322.

В статье И. Е. Верцмана "Ницше и его наследники" допущена неточность в переводе этой фразы, существенно меняющая ее смысл. Перевод И. Верцмана: "Я вижу в Достоевском ценнейший психологический материал, какой я только знаю,-- я в высшей степени благодарен ему за то, что он всегда отвечает моим потаенным инстинктам" ("Вопросы литературы", 1962, No 7, стр. 142). См. немецкий оригинал: "Ihren Worten iiber Dostojewski glaube ich unbedingt; ich schatze ihn andererseits als das wertvollste psychologische Material, das ich kenne -- ich bin ihm auf eine merkwurdige Weise dankbar, wie sehr er auch immer meinen untersten Instinkten zuwider geht" (F. Nietzsche. Gesammelte Briefe, Bd. III, 1 Halfte, S. 322).

279 D. Cizevskij. Dostojewskij und Nietzsche. Die Lehre von der ewigen Wiederkunft. Bonn. 1948, S. 2.

280 W. Gesemann. Nietzsches Verhaltnis zu Dostojewskij..., S. 143.

281 F. Nietzsche. Gesammelte Werke, Bd. II. Munchen, 1964, S. 33.

282 F. Nietzsche. Gesammelte Werke. 1 Abt. Bd. VIII. Leipzig, 1896, S. 48--49.

283 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke, Bd. II, S. 33--34.

284 Там же, стр. 32.

285 К. Jaspers. Aneignung und Polemik. Munchen, o. J., S. 343.

286 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke, Bd. 11, S. 14.

287 Friedrich Nietzsches Gesammelte Briefe, Bd. Ill, Erste Halite, S. 325-- 326.

288 "История немецкой литературы", т. 4. М., "Наука", 1968, стр. 349.

289 Л. Шестов. Умозрение и откровение. Париж, 1964, стр. 201--202.

290 F. Nietzsсhe. Gesammelte Werke. 2 Abt. Bd. X. Leipzig, 1903, S. 204.

291 F. Nietzsche. Menschliches, Allzumenschliches. Bd. 2. Munchen <1962>, S. 29.

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

Министерство образования и науки Российской Федерации

«НAЦИOНAЛЬНЫЙ МИНEРAЛЬНO-СЫРЬEВOЙ УНИВEРСИТEТ «ГOРНЫЙ»

Кафедра философии

Тема: «Ницше и Достоевский. Рождение новой философии»

Выполнил: студент

Бескоровайный А.В.

Санкт-Петербург

  • Введение
    • 1. Биография Ф.В. Ницше
  • 3. «Бог умер»
  • 4. Ницше о Достоевском
  • Список литературы

Введение

Фридрих Вильгельм Ницше и Фёдор Михайлович Достоевский - две очень значимые фигуры в истории литературы и философии. Оба жили в одну эпоху и в своих произведениях затрагивали одни и те же проблемы. Сравнить их точки зрения будет, как мне кажется, весьма интересно. Необходимо попытаться понять, откуда их идеи берут начало, что повлияло на их взгляды, и, конечно, в чём суть их философий. Такие задачи я ставлю перед собой в данном реферате. Конечно, глубокий и детальный анализ проблемы вследствие определённых причин невозможен, однако это не значит, что нельзя найти ответы на поставленные вопросы, пользуясь лишь общеизвестными фактами биографий философов, анализируя их основные, наиболее значимые для нас, произведения, и опираясь на мнения компетентных специалистов в данной области.

1. Биография Ф.В. Ницше

Биография Ницше изучена достаточно подробно и изобилует множеством интересных деталей, которые, однако, практически не имеют значения для нас в данной ситуации. Ниже приведены лишь основные факты биографии философа, которые имеют непосредственное отношение к рассматриваемым нами вопросам.

Фридрих Ницше родился в 1844 году в Рёккене (недалеко от Лейпцига, Восточная Германия). Воспитывался матерью, в 1858 году уехал учиться в гимназию. Там он увлекся изучением античных текстов, осуществил первые пробы писательства, пережил сильное желание стать музыкантом, живо интересовался философскими и этическими проблемами, с удовольствием читал Шиллера, Байрона и Гёльдерлина. В октябре 1862 года отправился в Боннский университет, где начал изучать теологию и филологию. Однако, довольно быстро разочаровался в студенческом быте. Он переехал в Лейпцигский университет, однако и на новом месте обучение филологии не принесло ему удовлетворения, даже не смотря на его огромный успех в этом деле - в возрасте 24 лет, будучи студентом, он был приглашён на должность профессора классической филологии - беспрецедентный случай.

В 1870 году началась Франко-прусская война, в которой Ницше принимал участие в качестве санитара. Всю войну он проработал на передовых позициях, однако жуткие впечатления этой кровавой эпопеи не поколебали принципиальных симпатий Ницше к войне. Он всю жизнь продолжал видеть в стихийных международных столкновениях незаменимую трагическую красоту и приписывать им оздоровляющее и закаляющее влияние. Однако военно-санитарная служба окончательно подкосила и так от рождения хрупкое здоровье Ницше и значительно ускорила развитие его неизлечимого нервно-психического недуга.

2 мая 1879 года он оставил преподавание в университете, получив пенсию с годовым содержанием 3000 франков. Его дальнейшая жизнь стала борьбой с болезнью, вопреки которой он писал свои произведения. В июле 1881 года вышла в свет «Утренняя заря» (мыль о моральных предрассудках) и с неё начался новый этап творчества философа -- этап наиболее плодотворной работы и значительных идей. Вероятно, до этого момента Ницше не мог себе позволить вплотную заняться философией из-за большой занятости в университете.

Творческая деятельность Ницше оборвалась в начале 1889 года в связи с помутнением рассудка. Оно произошло после припадка, когда на глазах Ницше хозяин избил лошадь. Существует несколько версий, объясняющих причину болезни. Среди них -- плохая наследственность (душевной болезнью в конце жизни страдал отец Ницше); возможное заболевание нейросифилисом, спровоцировавшим безумие. Вскоре философ был помещён в базельскую психиатрическую больницу, где оставался до марта 1890 года, когда мать Ницше забрала его к себе домой, в Наумбург. После смерти матери Фридрих не может ни двигаться, ни говорить: его поражает апоплексический удар. Так, болезнь не отступала от философа ни на шаг до самой смерти: до 25 августа 1900 года.

Мне кажется, что стоит обратить особое внимание на столь продолжительную и тяжёлую борьбу Ницше со своими многочисленными болезнями. Личная философия и взгляд на мир каждого человека формируется под влиянием различных внешних факторов и, я думаю, что Фридрих Ницше не являлся исключением из данного правила, поэтому его борьба с болезнью не могла не найти отражения в его произведениях.

2. Биография Ф.М. Достоевского

Биография Достоевского изучена ещё более подробно, чем биография Ницше и, кроме того, значительно более интересна и насыщена событиями. Однако здесь нам необходимо придерживаться той же позиции, что и в отношении жизнеописания Ф.В. Ницше.

Достоевский получил прекрасное воспитание и образование. По словам писателя, детство было самой лучшей порой в его жизни. Когда Достоевскому было 16 лет, его мать умерла от чахотки, и отец отправил старших сыновей, Фёдора и Михаила в Петербург для подготовки к поступлению в инженерное училище. Михаил и Фёдор Достоевские желали заниматься литературой, однако отец считал, что труд писателя не сможет обеспечить будущее старших сыновей, и настоял на их поступлении в инженерное училище, служба по окончании которого гарантировала материальное благополучие. В 1839 году отец умер.

Фёдор Достоевский начал писать ещё во время учёбы в училище. Эти его произведения не сохранились. Так же он занимался переводами.

В конце мая 1845 года он завершил свой первый роман «Бедные люди», принесший ему известность в литературных кругах. С этого момента у Достоевского началась полноценная жизнь писателя, о которой он мечтал, переезжая в Петербург.

Весной 1846 года А.Н. Плещеев познакомил Достоевского с почитателем Ш. Фурье М.В. Петрашевским. Достоевский начал посещать устраиваемые Петрашевским «пятницы» с конца января 1847 года, где главными обсуждаемыми вопросами были свобода книгопечатания, перемена судопроизводства и освобождение крестьян. Осенью 1848 года Достоевский познакомился с называвшим себя коммунистом Н.А. Спешневым, вокруг которого вскоре сплотилось семеро наиболее радикальных петрашевцев, составив особое тайное общество. Достоевский стал членом этого общества, целью которого было создание нелегальной типографии и осуществление переворота в России. 23 апреля 1849 года писатель в числе многих петрашевцев был арестован и провёл 8 месяцев в заключении в Петропавловской крепости. Хотя Достоевский отрицал предъявленные ему обвинения, суд признал его «одним из важнейших преступников». Суд и суровый приговор к смертной казни 22 декабря 1849 года на Семёновском плацу был обставлен как инсценировка казни. В последний момент осуждённым объявили о помиловании, назначив наказание в виде каторжных работ. Ощущения, которые он мог испытывать перед казнью, Достоевский впоследствии передал словами князя Мышкина в одном из монологов в романе «Идиот» (неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжело, как беспрерывная мысль: “Что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь, -- какая бесконечность! всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!”). Вероятнее всего политические взгляды писателя стали меняться ещё в Петропавловской крепости. Так Ф.Н. Львову запомнились слова Достоевского, сказанные перед казнью Спешневу: «Мы будем с Христом», на что тот ответил: «Горстью праха».

Следующие четыре года Достоевский провёл на каторге в Омске. Достоевскому потребовалось несколько лет для того, чтобы сломить враждебное отчуждение к себе как к дворянину, после чего арестанты стали принимать его за своего. Ко времени пребывания писателя на каторге относится первая медицинская констатация его болезни как падучая (эпилепсия).

После освобождения Достоевский был отправлен служить рядовым в Семипалатинск. В 1857 году обвенчался с Марией Исаевой в русской православной церкви в Кузнецке.

Помилование Достоевскому (т.е. полная амнистия и разрешение публиковаться) было объявлено по высочайшему указу 17 апреля 1857 года.

В 1859 году Достоевский вернулся в Петербург и вернулся к творчеству. Он помогал брату издавать собственный литературно-политический журнал, предпринял поездку за границу, второй раз женился, и, конечно, писал. Роман «Преступление и наказание» был оплачен очень хорошо, но чтобы эти деньги не отобрали кредиторы, в 1867 писатель уехал за границу. С 1872 года по 1878 год Фёдор Достоевский проживал в городе Старая Руса, а в 1878 году вернулся в Петербург. В 1880 году он закончил написание своего последнего романа «Братья Карамазовы». 28 января 1881 года писатель скончался у себя в квартире.

Как и в ситуации с биографией Ф.В. Ницше, особое внимание стоит обратить на определённый период жизни Достоевского. Период заключения и военной службы стал поворотным для писателя: из ещё не определившегося в жизни «искателя правды в человеке» он превратился в глубоко религиозного человека, единственным идеалом для которого стал Иисус Христос.

3. «Бог умер»

Это высказывание впервые появилось в 1882 году в книге Ницше «Весёлая наука». Оно ознаменовало утрату доверия к сверхчувственным основаниям ценностных ориентиров. Нельзя воспринимать это высказывания как личную позицию Ницше. Хайдеггер говорил, что «необходимо читать Ницше, постоянно вопрошая историю Запада». С такого ракурса тезис «Бог мёртв» видится уже не точкой зрения философа на вопрос о религии, а попыткой указать на некий переломный момент, пороговое, переходное состояние, в котором находился народ Запада, по мнению Ницше, на тот момент. Слова "Бог мертв" "оказываются здесь лишь диагнозом и прогнозом".

Мне кажется, будет неверно предположить, что Ницше дошёл до этой мысли лишь к 1882 году. Не стоит забывать, что до 1879 года у него, из-за постоянной работы в университете, было мало времени на занятия философией. Так что не исключено, что эта мысль зародилась у него ещё давно, но окончательно сформировалась и получила возможность выразиться словами лишь в 1882 году. Вероятно, первым толчком к возникновению у философа этой мысли стала война 1870 года, в которой Ницше принимал участие в качестве санитара. Страшное оружие, боль, кровь, постоянные страдания людей и смерть могли натолкнуть его на мысль о том, что «что-то с этим миром не так». Его дальнейшие болезни помогли утвердиться и развиться этой идее. Однако, всё это лишь на уровне предположений.

Ф.М. Достоевский не делал столь громких и броских высказываний, как Ницше. У Фёдора Михайловича были вообще другие методы донесения своих мыслей до читателя. Ведь, известно, что Ф.В. Ницше был превосходным стилистом и предпочитал выражать свои основные идеи при помощи афоризмов, «выбрасывая» их «в лицо» читателю. Достоевский же доводил свои мысли через диалоги героев своих романов. Однако, всё это не отрицает того факта, что в произведениях Ф.М. Достоевского можно так же найти попытку указать на некий переломный момент, переходное состояние, в котором находился народ на тот момент. Логично будет предположить, что данная идея возникла и развилась у него в тот самый период, важность которого уже была отмечена выше.

В жизни обоих философов в разное время произошли важные события, ставшие переломными в их жизни, заставившие писателей по-новому взглянуть на мир, переосмыслить его.

Распространено мнение о противоположности духовных исканий Ницше и Достоевского. И на первый взгляд кажется странной идея соединения этих двух мыслителей в рамках одного идейного течения. На самом деле, если взглянуть глубже, то между взглядами Достоевского и Ницше больше общего, чем различного, несмотря на кажущуюся противоположность при поверхностном ознакомлении. Оба они заложили основы нового мировоззрения.

Достоевский в своём творчестве пытался обосновать систему идей, согласно которой человеческая личность воспринимается как нечто первоисходное, несводимое ни к какой высшей, божественной сущности. Герои Достоевского и он сам очень много говорят о том, что без Бога человек не имеет ни бытийных, ни моральных оснований жизни. Однако, традиционная концепция Бога не утраивает писателя, и он пытается самого Бога понять, как некую часть бытия, «дополнительную» по отношению к человеку. Для Достоевского, Бог - это потенциальная полнота жизненных проявлений личности, которую каждая личность должна пытаться реализовывать. Это объясняет важность образа Иисуса Христа для философа. Христос для него - это человек, доказавший возможность реализации этой полноты жизни, которая заложена в каждом из нас и которую каждый может хотя бы частично раскрыть в самом себе.

Подтвердить и уточнить сформулированную позицию помогает анализ историй самых значимых героев Достоевского. Среди этих героев, по-моему мнению, наиболее важное место занимает Кириллов из романа «Бесы».

Из двух тезисов - «Бога нет» и «Бог должен быть» - Кириллов вывел парадоксальное заключение: «Значит, я - Бог». В романе его за это заявление признали безумным, однако эта идея, столь важная для Достоевского, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Высказывая мнение, что «Бога нет», Кириллов говорит о Боге как о внешней для человека силе, и именно такого Бога он отрицает. Но раз в мире «Бог должен быть», значит он может существовать как что-то внутренне присущее человеку, поэтому Кириллов и делает вывод о том, что он - Бог. Таким образом, он утверждает наличие божественного начала в каждой личности. Только один человек смог приблизиться в своей жизни к реализации этого начала полностью и тем самым дал пример и образец для нас - Иисус Христос.

Однако, важнейшая проблема, возникающая в связи со сформулированной интерпретацией истории Кириллова - насколько допустимо отождествлять взгляды героев Достоевского с его собственной позицией. К сожалению, однозначный ответ на данный вопрос дать невозможно.

В статьях из цикла «Несвоевременные размышления» (одни из ранних работ) можно найти выражение важнейшего убеждения Ф.В. Ницше, составившего основу всей его философии, - убеждения в абсолютной уникальности и неповторимости каждого человека. При этом философ считает, что эта уникальность не дана нам от рождения, а является неким идеальным пределом, целью жизненных усилий каждой личности, и каждый человек должен стараться достичь этого предела. Однако, Ницше констатирует, что сформулированная им задача является слишком сложной для современного человека, так сильно приверженного традициям и предрассудкам, поэтому философ уточняет её, делая более реальной - каждый человек должен хотя бы иметь ввиду эту цель и всю жизнь должен посвятить достижению её, надеясь на то, что если он сам и не сможет реализовать её вполне, то она окажется достижимой для следующих поколений.

Кроме того, Ницше так же говорит о возможности для человека двух путей в жизни, истинного и ложного. Второй из них не допускает раскрытия уникальности человека из-за навязывания ему от рождения представления о том, что он имеет значение только в служении целям исторического прогресса, и при этом абсолютно не значим в своём собственном, отдельном бытии. Ницше связывает истинный пусть жизни с очень важной способностью - чувствовать не исторически, уметь занимать надисторическую позицию (на такой позиции стоит, к примеру, его Заратустра).

В зрелых работах Ф.В. Ницше идея выявления уникальности каждой личности как высшей цели бытия человека отходит на второй план, заслоняется другими, более яркими и «насущными» идеями и требованиями. Однако последние имеют смысл и обладают такой значимостью только потому, что служат для достижения той самой конечной цели. В этом свете можно понять и оправдать строгость и непримиримость борьбы Ницше с негативными (по его мнению) элементами европейской цивилизации - он смотрел на них как на препятствие к реализации этой цели.

«…Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит ещё Само. Само ищет также глазами чувств, оно прислушивается также ушами духа. Оно господствует и является даже господином над Я. За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более могущественный повелитель, неведомый мудрец, - он называется Само. В твоём теле он живёт; он и есть твоё тело» (Ф.В. Ницше, «Так говорил Заратустра»). Это загадочное «Само» - подсознательная, глубинная полнота личности, в которой нет различия между душой и телом, и которая полностью определяет все устремления души и тела. Именно «Само» является той движущей силой, которая пересоздаёт человека и ведёт его к «Сверхчеловеку». Хотя Ницше и говорит, что человек должен быть «преодолен» и что он «лишь мост», эти слова можно понять как метафору, обозначающую преодоление человека внутри самого человека. Становление сверхчеловека происходит внутри каждой личности и за счёт её глубокой творческой энергии, укорененной в её «Само» - в потенциальной бесконечности бытия, не знающей ограничений.

Однако возникает естественный вопрос: можно ли понимать сверхчеловека в качестве категории, применимой только к будущему состоянию человека и никаким образом не подходящей к нему в его нынешнем состоянии? Если в будущем человек и сможет раскрыть своё значение в качестве абсолютного центра Бытия, то, очевидно, это значение не сможет прийти к нему извне. Оно должно всегда присутствовать в нём. Выходит, что отличие того состояния человека, в котором он пребывает сейчас, он состояния сверхчеловека заключается «лишь» в том, что в последнем состоянии он раскрывает своё подлинное значение, переводит его из формы потенциальности в форму актуальности.

При такой интерпретации философии Ницше нетрудно увидеть её близость к философии Ф.М. Достоевского. Особенно заметным совпадение взглядов двух мыслителей становится в той работе Ницше, которую не без оснований считают написанной под впечатлением от образов Достоевского, - в «Антихристе». С одной стороны, мы находим здесь обычные для самых известных работ Ницше утверждения, заставляющие говорить о его «антигуманизме». С другой стороны, кульминацией работы Ницше является его обращение к личности Иисуса Христа, и тут мы обнаруживаем удивительное изменение тона его суждений. Вместо осуждения, Ницше превозносит его и, по сути, превращает его в воплощение того самого «Сверхчеловека» о котором говорил в своих более ранних произведениях. Философ отделяет Иисуса от христианства и, осуждая второе, говорит, что никто не смог понять подлинного смысла проповедей Христа. Влияние работ Достоевского на Ницше становится очевидным, когда Ницше называет Иисуса «идиотом». Понятно, что это слово использовано здесь не в отрицательном, а в положительном смысле, скорее всего, в качестве прямой отсылки к роману Достоевского «Идиот», где им выведен образ «земного Христа», «идиота» князя Мышкина.

Всё, что далее Ницше ещё пишет об образе Иисуса Христа, ещё больше подтверждает это предположение - он интерпретирует его точно так же, как это делает Достоевский в историях своих героев - Мышкина и Кириллова. Для Ницше принципиальным является не соединение Бога и человека, а признание «Богом» внутреннего состояния самой личности, раскрывающей своё бесконечное содержание (достигнувшей высшей, конечной цели, сформулированной Ф.В. Ницше в своих ранних работах). В этом состоянии достигнутого, обретённого внутреннего совершенства, раскрытой абсолютности своего бытия, человек приходит к пониманию того, что не он подчинён природному бытию, а оно является «символом» и выражением абсолютности бытия личности.

Учитывая, что Ницше не только читал романы Достоевского перед началом работы над «Антихристом», но и конспектировал некоторые его фрагменты, логично предположить, что вышеизложенные мысли были навеяны Ницше именно образами основными героями произведений Ф. М. Достоевского.

ницше достоевский философия религия

4. Ницше о Достоевском

Ницще оставил свыше двадцати высказываний о Достоевском, иногда беглых, иногда развернутых и концептуальных. В стране Ницше все они были собраны и прокомментированы в статье немецкого слависта Вольфганга Геземана. В нашей стране это пока просто некое «дерево» в «лесу» проблем под названием «Достоевский и Ницше». Исключение составляет лишь конспект Ницше романа Достоевского «Бесы» - сенсационная находка в веймарском архиве философа, обнаруженная издателями полного критического собрания его сочинений.

Ниже приведены отрывки из некоторых высказываний Ф.В. Ницше о Достоевском.

«Вы знаете что-нибудь о Достоевском? Кроме Стендаля не было для меня открытия более неожиданного и не доставило столько удовольствия: это психолог, с которым я «нахожу общий язык»

«С Достоевским получилось так же, как со Стендалем: раскроешь случайно первую попавшуюся в руки книгу в книжной лавке абсолютно незнакомого автора, и вдруг инстинкт подсказывает тебе, что встретил родственную душу…».

Из всего множества книжных «открытий» сам Ницше выделил только три: Шопенгауэр на 21-м году жизни, Стендаль в 35 лет и вот, наконец, Достоевский в 43 года, когда ему оставалось чуть меньше двух лет до полного погружения в духовный мрак. Ницше к этому времени обрел пик своей духовной зрелости, но какой юношеский пыл, какой энтузиазм от знакомства с русским писателем. Ситуация встречи Ницше с Достоевским абсолютно не типична.

Список литературы

1. «Жизнь Фридриха Ницше», Даниэль Галеви

2. «Фёдор Михайлович Достоевский. Антология жизни и творчества», Бекетов А.Н.

3. «Так говорил Заратустра» Ф.В. Ницще, 1883г.

4. «Бесы», Ф.М. Достоевский, 1871г.

5. «Братья Карамазовы», Ф.М. Достоевский, 1880г.

6. «Идиот», Ф.М. Достоевский, 1868г.

7. «Антихрист», Ф.В. Ницше, 1888г.

Размещено на Allbest.ru

Подобные документы

    Краткая биография Ф. Ницше. Аполлоновское и Дионисийское в культуре и жизни. Сущность спора между Ницше и Сократом. Отношение Ницше к социализму. "Три кита" философии Ницше: идея Сверхчеловека, Вечное Возвращение, Воля к власти, Удовольствие и Страдание.

    реферат , добавлен 10.04.2011

    Изучение жизненного пути и творческой деятельности Фридриха Вильгельма Ницше. Описания годов учебы и первых проб пера. Анализ роли понятия "воля к власти" в его философии. Дружба философа с Рихардом Вагнером, Паулем Рее и Лу Саломе. Произведения Ницше.

    реферат , добавлен 12.04.2015

    Причины и последствия ницшеанской философии. Метафизика в философии Ницше в контексте его атеизма. Негативное отношение к христианству и морали. Метафизика Ф. Ницше. Поиск смысла жизни, безусловных идеалов и ценностей. Изучение роли религии в истории.

    курсовая работа , добавлен 09.05.2017

    Учение Ницше о разрушении как одной из основных черт философии. Философия Ницше - попытка преодолеть односторонность идеализма и материализма. Понятие сверхчеловека Ницше и переоценка ценностей. Мировоззрение Ницше как аристократический анархизм.

    реферат , добавлен 30.12.2010

    Изучение философских воззрений Фридриха Ницше. Фундаментальная концепция Ницше и ее особые критерии оценки действительности, поставившие под сомнение базисные принципы действующих форм морали, религии, культуры. Стиль философствования. Проблема Сократа.

    презентация , добавлен 20.10.2013

    Ф.В. Ницше как известный немецкий мыслитель, классический филолог, композитор, поэт, создатель самобытного философского учения: анализ краткой биографии, знакомство с творческой деятельностью. Рассмотрение основных особенностей философии Ф.В. Ницше.

    презентация , добавлен 24.12.2016

    Жизнь Ницше как воплощение самой его философии во всей ее суровой величественности и трагичности. Развитие его философских идей. Новое философское мировоззрение Ницше и разрыв с прошлым. Особенности становления концепции сверхчеловека в философии Ницше.

    реферат , добавлен 17.05.2010

    Жизненный путь и основные стадии развития философии Ф. Ницше. Ранние сочинения Ф. Ницше и его критика культуры. Критика морали, этической установки. Атеизм и нигилизм. Концепция "воли к власти" и "сверхчеловек" Ницше. Влияние философии Шопенгауэра.

    реферат , добавлен 27.06.2013

    Первый философский труд Ницше "Рождение трагедии из духа музыки". Понимание философом метода поиска истины посредством философии искусства. Сократизм как продолжение и развитие аполлонизма. Сверхчеловек Ницше. Сочинение "Так говорил Заратустра".

    реферат , добавлен 12.11.2013

    Отличия понятий "мораль" и "нравственность". Рассмотрение различных подходов в восприятии императивности морали. Сопоставление взглядов на мораль и этические ценности Ф. Ницше и Ф.М. Достоевского, проблема "смерти Бога" и "сверхчеловека" в их творчестве.

Ни в коем случае!

Ницше очень любил Достоевского, чувства, от первого знакомства с его творчеством он сравнивал со своим молодецким восхищением Шопенгауэром, которого можно назвать его учителем. Но вместе с тем Ницше активно и яростно выступал против идей обоих этих авторов.

Взгляды Ницше и Достоевского близки, так как обоих беспокоит проблема нигилизма - утраты, разрушения всех ценностей. Для Достоевского это прежде всего потеря православных ценностей, к которым он призывает вернуться. Соответственно этому он и рисует образ Раскольникова - безбожника, утерявшего все жизненные ориентиры, кроме гордыни, обретающего надежду на духовное исцеление после покаяния.

Для Ницше существует два вида нигилизма - пассивный и активный. Пассивный заключается в отрицании ценности этой жизни и этого "иллюзорного" и "греховного" мира. Именно на пассивном нигилизме, по мнению Ницше, базируется христианская мораль. Активный нигилизм - это разрушение старых, жизнеотрецающих ценностей, уже изживших себя, для освобождения места для новых ценностей, утверждающих эту жизнь. Творцом этих новых ценностей и должен стать сверхчеловек - субъект, наделённый избытком того, что Ницше называл "волей к власти", а в более точном переводе, "волей к мощи".

Сверхчеловек способен к длительному сосредоточенному труду и страданиям, которые он встречает с радостью, ибо преодоление их дарует ему наслаждение собственным могуществом. Он господин своей воли - его "воля к мощи" не разнузданна и не неуправляема, а подчинена ему. Свобода, проистекающая всё от того же могущества, так же важнейшая характеристика человека такого типа. Вот как характеризует свободного человека сам Ницше: "человек собственной независимой деятельной воли, смеющий обещать, – и в нем гордое, трепещущее во всех мышцах сознание собственной мощи и свободы, чувство совершенства человека вообще. Этот вольноотпущенник, действительно смеющий обещать, этот господин над свободной волей, этот суверен – ему ли было не знать того, каким преимуществом обладает он перед всем тем, что не вправе обещать и ручаться за самого себя, сколько доверия, сколько страха, сколько уважения внушает он – то, другое, третье суть его "заслуга" – и вместе с этим господством над собою ему по необходимости вменено и господство над обстоятельствами, над природой и всеми неустойчивыми креатурами с так или иначе отшибленной волей?"

Конечно, это очень неполное описание сверхчеловека, но его уже достаточно, чтобы понять, что Раскольников и сверхчеловек две совершенно разных натуры, практически антиподы.

Раскольников полностью лишён какой бы то ни было мощи. Он лишь нищий студент, терзаемый сомнениями и неуверенностью. Он жаждет власти, но эта жажда проистекает от глубокого чувства собственной ущербности. Даже преступление своё Раскольников совершает, чтобы доказать себе самому, что он хоть что-то стоит ("тварь ли я дрожащая или право имею?"). Раскольников бунтарь, не способный выдержать собственный бунт, а не революционер, он разрушитель всего, и себя в первую очередь, а не творец новых ценностей.

Гораздо больше Раскольников подходит под образ раба и человека декаданса.

«Достоевский - это единственный психолог, у которого я мог кой-чему научиться; знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни», - говорил Ницше в «Сумерках кумиров, или как философствуют молотом» (1888). И впервые о том, что именно Достоевский со своим Раскольниковым был предтечей Нишце, написал немецкий литературовед Л. Берг в книге «Сверхчеловек в современной литературе» (1897). Потом это повторяли все, кому не лень. Ведь «Преступление и наказание» впервые вышло на немецком под названием «Раскольников» еще в 1882-м. А «Так говорил Заратустра» опубликована в 1883-м.

Но... сам Ницше впервые познакомился с творчеством Достоевского лишь в 1887 году, и начал с «Записок из подполья», причем, изданных на французском (письмо к Овербеку от 12.02.1887). Затем уже Овербек порекомендовал ему «Униженных и оскорбленных». И только в 1888-м философ наконец знакомится с «Преступлением и наказанием», к слову, не только во французском переводе, но и постановке - в том же году роман инсценировали в театре «Одеон»... Подробнее о том, что и когда читал Ницше у Достоевского, и как о том отзывался, рассмотрено в обзоре В.В. Дудкина и К.М.Азадовского «Достоевский в Германии (1846-1921)» (1973).

Ницше познакомился с творчеством Достоевского в 1887 г., будучи уже зрелым философом. Впервые его имя упоминается Ницше в его письме к Овербеку 12 февраля 1887 г. В русской же, дореволюционной критике, было принято считать, что Ницше знал о Достоевском гораздо раньше. В доказательство цитировалось несуществующее письмо Ницше к Брандесу, где якобы сказано: "Я теперь читаю русских писателей, особенно Достоевского. Целые ночи сижу над ним и упиваюсь глубиной его мысли". Впервые эта цитата из Ницше появилась в статье Д. Вергуна в его журнале "Славянский век" без ссылки на источник. У Вергуна ее заимствует Н. Д. Тихомиров, и она прочно входит в обиход критики. Эти слова, приписываемые Ницше, представляют собой явный домысел. Во - первых, он не мог писать Брандесу в 1873 г., т.к. в это время они не знали друг друга. Во - вторых, в 70-е годы в Германии не знали Достоевского и фактически отсутствовали переводы его произведений. По-русски же Ницше не мог их прочесть, так как не владел языком.

Приведенному выше свидетельству о том, что Ницше был знаком с произведениями Достоевского противоречит так же предположение Т. Манна о воздействии Достоевского на притчу из "Заратустры" о "Бледном преступнике", так как книга Ницше была закончена уже в 1885 г. Правда, и утверждение Ницше о том, что до 1887 г. он не знал даже имени Достоевского, так же вызывает сомнение, если учесть его окружение: Р. Вагнер с его обширными русскими знакомствами, Мальвида фон Мейзенбуг - воспитательница детей Герцена, Ольга Герцен и Лу Саломе, которая много писала о русской литературе в немецкой прессе. Сам Ницше вообще проявлял интерес к русской литературе. В его библиотеке были сочинения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Г. Данилевского. Поэтому можно допустить, что Ницше, так или иначе, слышал о Достоевском.

Письма Ницше к Овербеку (23 февраля 1887 г.) и к П. Гасту (7 марта 1887 г.) говорят о том, что первыми произведениями Достоевского, им прочитанными, были "Записки из подполья" и "Хозяйка" (озаглавленные во французском переводе соответственно "Лиза" и "Катя"). Со своей стороны Овербек рекомендует Ницше "Униженных и оскорбленных" - единственную книгу Достоевского, которую он знает, и посылает ему ее во французском переводе.

В переписке, в некоторых работах немецкого философа довольно часто упоминаются "Записки из Мертвого дома", с которыми он познакомился по французскому переводу с предисловием Вогюэ, откуда почерпнул также биографические сведения о русском писателе

По письмам Ницше можно кроме того заключить, что ему в какой-то мере были знакомы "Рассказы" Достоевского ("Хозяйка", "Елка и свадьба", "Белые ночи", "Мальчик у Христа на елке", "Честный вор"), вышедшие в 1886 г. в переводах В. Гольдшмидта.

Роман "Преступление и наказание" Ницше упоминает дважды. В одном случае он назван "последним произведением Достоевского" в полемической реплике в адрес брошюры К. Блайбтроя, где упоминается лишь единственное произведение Достоевского - "Преступление и наказание". В 1888 г. Ницше сообщает одному из своих корреспондентов:

"Французы инсценировали главный роман Достоевского". И здесь речь идет о "Преступлении и наказании", поставленном тогда в парижском театре "Одеон". Следует отметить, что эти свидетельства подтверждают лишь осведомленность Ницше об этом романе, но никак не доказывают, что он его читал.

Большинство критиков справедливо сходятся на том, что Ницше не знал поздних романов Достоевского - "Подростка", "Бесов" и "Братьев Карамазовых".

В "Сумерках кумиров" Ницше писал: "Достоевский принадлежит к самым счастливым открытиям в моей жизни…". Реплику против Золя и Гонкуров Ницше заканчивает словами: " Как отраден Достоевский!", тем самым противопоставляя его французским писателям. В немецкой критике 80-90-х годов Достоевского нередко сравнивали с Золя, отмечая у первого более высокий уровень реалистического искусства. Но Ницше, который рассматривал искусство как "иллюзию", "обман", не было до споров о реализме. Можно предположить, что "отраден" был для Ницше не столько подлинный Достоевский, сколько некий воображаемый творец.

В письме к Гасту (13 февраля 1887 г.) он пишет: "Вы знаете Достоевского? Кроме Стендаля никто не был для меня такой приятной неожиданностью и не доставил столь много удовольствия. Это психолог, с которым я нахожу "общий язык". В "Сумерках кумиров" Ницше скажет, что Достоевский значил для него "даже больше, чем открытие Стендаля", потому что Достоевский дал ему "ценнейший психологический материал" и был "единственным психологом", у которого ему было чему поучиться. Период каторги Ницше рассматривает как "решающий" момент в творчестве Достоевского, именно там "он открыл в себе силу психологической интуиции".

Ницше утверждает, что психологический анализ вообще ничего не привносит в представление о человеке. При этом он ссылается на "Записки из подполья" - произведение, при чтении которого в нем "сразу же заговорил инстинкт родства". И это понятно. Ницше был близок пафос отрицания подпольного человека, его иррационалистический в своей основе, бунт. Эта мысль импонировала Ницше - противнику рационализма, который воплотился для него в образе Сократа. Психология иррационального - вот то, что привлекало Ницше в "Записках из подполья". Ницше не приемлет определение "Преступления и наказания" как "романа совести", т.к совесть Раскольникова выносит приговор его "наполеоновской идее".

Ницше берт в расчет социальные корни преступления; он рассматривает его исключительно как акцию сильной личности. Поэтому он спешит оговориться, что среди преступников "нельзя терпеть анархистов и принципиальных противников общественного строя". И при этом вербует себе в единомышленники Достоевского, как раз осужденного за политическое преступление!

Ницше наделяет преступников чертами исключительности, выделяет их в касту "сильных личностей". Достоевский, в полную противоположность Ницше, увидел в них типы из народа. Сочувственное отношение Достоевского к своим товарищам по каторге было естественным проявлением его сострадания к угнетенному народу.

Итак, сближение Достоевского и Ницше в осуществляется, с одной стороны, в силу ложной идеализации философии Ницше. Но, с другой стороны, начинается процесс и переосмысления Достоевского в духе ницшеанства. Философия Ницше возникла в обстановке глубокого кризиса буржуазного общества, его культуры и морали. Интерес Ницше к Достоевскому вызван тем, что в произведениях последнего он нашел отражение кризисной эпохи, кризисного сознания.

ницше достоевский мораль раскольников

Ницше вдумчиво читал Ф. М. Достоевского и воспринимался в России через призму его сочинений. Таким образом, чтобы прояснить восприятие Ницше в России, следует напомнить позицию Достоевского. Обратимся к интерпретации В. С. Соловьева. В первой речи в память Достоевского, он отмечает, что великий писатель выстрадал идеал грядущего Царства Бо- жия и противопоставлял его всем ложным идеалам социально-экономического характера, основанным на «неправде» общественного строя и нравственных требованиях личности. Наивная попытка поучаствовать в объединении «добрых и чистых людей» для перестройки общества привела Достоевского на каторгу. Но чувство обиды, полагает Соловьев, не помешало ему понять, что социальный переворот не нужен народу. Обитатели Мертвого Дома вернули Достоевскому веру, которую у него отняла интеллигенция. «Вместо злобы неудачного революционера,- пишет Соловьев,- Достоевский вынес из каторги светлый взгляд нравственно возрожденного человека»124. Из Сибири он вынес следующие три истины: отдельные личности не имеют права насиловать общество; права коренятся во всенародном чувстве, а не вырабатываются теоретическими умами; правда имеет религиозное значение и связана с верой в Христа. Соловьев пишет: «Если мы хотим одним словом обозначить тот общественный идеал, к которому пришел Достоевский, то это слово будет не народ, а церковь»125. Поскольку Соловьев понимает Церковь не только как мистическое тело Христа, но и как собрание верующих и любящих, которое может служить образцом устройства общественной жизни, то ему кажется не случайным то, что Достоевский называл свою веру «русским социализмом», возвышающим людей до духовного братства.

Во второй речи в память Достоевского Соловьев отмечает, что, не смущаясь антирелигиозным характером всей нашей жизни, русский писатель проповедовал идеи вселенского христианства, преодолевающего разделение людей на соперничающие племена и народы на основе одной веры. Достоевский считал народ России избранным Богом, но избранным не для господства, а для служения. Две черты русского народа были особенно дороги Достоевскому: способность к усвоению духа и идей чужих народов, а также сознание греховности, неспособность возводить в закон и право свое несовершенство, отсюда - жажда очищения и подвига.

В третьей речи в память Достоевского Соловьев указывает на своеобразие эпохи, в которой жил Достоевский. Осмысление акций террористов приводит Соловьева к мысли, что новый общественный идеал, движимый ими, направлен против общества, а ответ на вопрос «что делать?» имеет ясный ответ: убивать тех, кто не согласен с идеалом. В связи с этим обычно указываемое как недостаток отсутствие у Достоевского нового общественного идеала оказывается, напротив, его основным преимуществом. Пока не будет излечена темная, злая, эгоистическая сторо- на человеческой природы, нельзя ничего делать, кроме того, чтобы лечить и исправлять самих людей. Человек, основывающий свое право действовать на нравственном недуге, неизбежно окажется убийцей. Основой нравственного возрождения выступает, по Соловьеву, восстановление распавшегося триединства: Бога, Человеко-Бога и Бо- го-материи (природы). Соединение веры, гуманизма и материализма и являлось главной заслугой Достоевского.

Как важную политическую и нравственную задачу Соловьев выдвигает преодоление многовекового раздора между Востоком и Западом и придает России роль примиряющего начала. Он пишет: «Новое слово, Слово России Достоевский угадал верно. Это есть слово примирения для Востока и Запада в союзе вечной истины Божией и свободы человеческой»126.

Усматривая в Достоевском единственного психолога, у которого можно кое-чему поучиться, Ницше писал: «.он принадлежит к самым счастливым случаям моей жизни, даже еще более, чем открытие Стендаля»127. Но что, собственно, Ницше воспринимал, что было близким ему у русского писателя, еще не получившего того всемирного признания, которое завоевали Толстой и Тургенев? Несомненно, их роднит критическое отношение к христианству, хотя обычно принято считать, что Достоевский искал Христа, а Ницше нашел Антихриста. Но тезис Ницше «Бог мертв», может быть, даже ближе к подлинному христианству, чем наивная вера в Заступника и Спасителя. Поэтому перспективно сопоставить «русский» и «европейский» нигилизм в версиях Ницше и Достоевского. Оба мыслителя как бы подвергают проверке на прочность сложившиеся, ставшие привычными и рутинными представления о Боге. Современный гражданин заключил с Богом, по словам Б. Паскаля, некое беспроигрышное пари: на всякий случай он ходит в церковь - нагрузка небольшая, а выгода (вдруг загробный суд свершится!) огромная. Но так не бывает. Великий закон сохранения равного (так переформулируем предмет поисков Ницше) приводит к тому, что упадок энергии и воли в поисках Бога неминуемо приводит и к вырождению человечества.

Если задуматься, что мы, просвещенные люди ХХІ в., можем сказать о таких религиозных феноменах, как первородный грех, искупление, преображение. Все эти феномены были перетолкованы нами так, что попали под морально-юридические нормы, т. е. были переформулированы в понятиях греха и раскаяния, вины и искупления, преступления и наказания, закона и справедливости. С. Кьеркегор был одним из первых, кто восстал против такой интерпретации религии. На примере реконструкции легенды об Аврааме и Исааке он показал, что вера выходит за ординар социума и требует безмерного. Она нередко становится либо фанатичной, либо приземленной и используется в политических целях. В свете негативных последствий свято-фанатизма заслуживает внимания попытка примирения разума и веры. В работах В. Соловьева, В. Несмелова, С. Трубецкого, C. Франка, Н. Бердяева было предложено преодоление социальных противоречий на основе духовных, а не революционных практик.

Основатели религиозных учений мыслят и чувствуют на пределе человеческих возможностей, и даже за ними. Они задают масштаб оценки человеческого существования. В жизни же завышенные требования религии постепенно заменяются более умеренными моральными, социальными, юридическими нормами. Но в результате происходит искажение первоначальных религиозных и философских дискурсов. Лучше всего это проявилось на примере эволюции религии. Ведь она ничуть не менее, а может быть даже более радикальна, чем философия. И если учесть, что она имеет значительно большее воздействие на народные массы, чем философия, то легко представить себе последствия функционирования ее в первоначальном, «неприрученном», виде. Не удивительно, что число людей, комментирующих Истину, а не живущих в ней, все увеличивалось, наконец в форме протестантизма религия превратилась в морализирование и политическую экономию, когда накопление и обращение капитала, экономия, расчет, самодисциплина и сдержанность стали основными религиозными аскетическими действиями.

«Сумасшедший» дискурс, опровергающий то, что есть, с точки зрения того, чего нет и быть не может (религия) или с точки зрения истинного, подлинного бытия (философия), постепенно оказался нейтрализован рациональными рассуждениями. Но все-таки время от времени появляются такие мыслители, как Ницше и Кьеркегор, которые пытаются снять покров с философии и снова говорить о «самом важном». Как их оценивать - сложный вопрос. С одной стороны, они выглядят как провидцы, ибо предупреждают об опасности тихого и пристойного протекания жизни под сенью власти, наводящей порядок во всех сферах бытия. Такой порядок антиномичен, внутри его могут в любой момент взорваться противоречия, в примитивной форме проявляющиеся в борьбе за приоритет. Порядок, установленный в одном месте, в рамках одной системы, рано или поздно придет в столкновение с другим порядком, и тогда отношения между ними будут выясняться не рациональными дискуссиями, завершающимися консенсусом, а «свободной игрой сил», т. е. войной. С другой стороны, мыслители, обращающие внимание на негативные стороны жизни, существуют при любых условиях. Как жить со злом, как сосуществовать с ним - так можно сформулировать проблематику, волновавшую и Ницше. Эта проблематика отличается от проблематики религиозных мыслителей, которые поднимаются до преодоления социальных, юридических и даже моральных различий, но все-таки сохраняют абсолютную границу между добром и злом. При этом одни религиозные мыслители верят в грехопадение, в неизбежность победы зла на Земле, но компенсируют это восстановлением добра в Царстве Божием. Другие оптимистично верят в победу добра, но их теории на практике не столько побеждают, сколько камуфлируют зло. Сравним бунт Достоевского с протестом Ницше. Философ внимательно читал Достоевского по нескольким причинам. Во-первых, он укреплялся в мысли о саморазложении человечества. На словах верующее и моральное оно предает людей (маленьких невинных детей) страданиям. В этом состоит «изолганность» христианской морали. Во-вторых, аргументы Достоевского заставляют пересмот- реть романтическую теорию сильной личности. В противоположность моралистам Ницше предлагает честно и открыто совершать насилие, однако существенно модифицирует гегелевскую теорию свободной борьбы сил, которая имеет место между равными. Главная трудность, конечно, остается - как избежать реактивного чувства мести? Ницше определяет центральную задачу сильной власти - ограничение справедливости, т. е. контроль над тайной завистью и местью, которые могут нарушать порядок сообщества честных открытых и сильных личностей.

«Легенда о Великом инквизиторе» Достоевского поражает тем, что в ней отрицается не Бог, а мир Божий. Тварь не отрицает Творца, она отрицает его творение и, тем самым, самое себя, остро переживая разлад замысла и результата творения. «Я должен сделать одно признание,- говорит Иван Карамазов,- я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних». И далее он делает признание, которое заставляет вспомнить о Й. Геббельсе: «Я ненавижу человечество, но люблю маленьких детей». Иван говорит о том, что невинные дети страдают за отцов, но он не может принять этого («Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю,- мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя»). Даже если бы он сам присутствовал при акте прощения, когда «зарезанный встанет и обнимется с убившим его», если бы он узнал, зачем все это было, и увидел своими глазами прощение, то и тогда не принял бы его («Когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: прав Ты, Господи. Но вот этого-то я и не могу принять»). Иван отказывается от «гармонии», ибо слезы ребенка остались неискупленными. Такая гармония требует слишком высокой цены - отказа от мщения. Иван не в силах ее заплатить и поэтому «возвращает билет» на вход в рай. Не отрицая Бога, не сомневаясь в конечном воздаянии за муки, Иван не принимает ни Божьего Царства, ни воздаяния. Оскорбленное чувство справедливости поднимает бунт против Бога - как он мог совместить в человеке греховность, доходящую до истязаний ближнего, и любовь к ближнему. Страдания превысили чашу терпения. Так произошло еще одно самоотрицание религии внутри ее самой, в самом ее сердце - в вере. На эту форму самоотрицания Ницше, кажется, не указывает.

Религия дает высший синтез бытия - то, что Ницше называл смыслом. Зная его, легче переносить жизнь в частностях. Религия дает три опорные точки восстановления смысла бытия, признать который мешают страдания и муки людей. Грехопадение объясняет страдания. Искупление дает надежду на спасение. Воскресение и страшный суд дают веру в окончательную победу правды. Пока есть эти точки, человек будет жить и возрождаться. Смерть, мучения, труд, несправедливость и обиды - все это переносимо, если есть вера. Но без нее, даже при наличии благоприятных условий, человек погибнет или выродится. Таким образом, Достоевский понимал смерть Бога как самое ужасное несчастье: «Если Бога нет, то все позволено».

Почему же тогда сам Достоевский сотрясает эти устои? Что это - проверка на прочность? И как он это делает! Возможна теоретико-философская критика упрощенных представлений о грехопадении, искуплении и спасении, какую, например, сделали Несмелов, Франк и др. Но Достоевский расшатывает веру в Бога тем, что пытается вернуть человеку право на справедливость. Чувство справедливости - возможно, самое древнее и глубокое, кажущееся наиболее достоверным чувство человека. Именно на его основе, для ограничения и контроля над ним и сформировалось понятие христианского Бога - заступника слабых и обиженных и одновременно строго судьи, берущего на себя право осуществлять акт справедливого возмездия. Справедливым является только Бог, а человек должен смиренно терпеть и переносить несправедливость, надеясь на будущее возмездие со стороны Бога. Но от чувства справедливости нельзя избавиться. В нем есть что-то мистическое. Именно оно восстает против Божьего мира, который не удовлетворяет критерию справедливости, и человек отказывается от этого мира.

На основе анализа различных архивных материалов И. Волгин в книге «Последний год жизни Достоевского» выдвинул предположение, что в последней незаконченной части «Братьев Карамазовых» писатель хотел сделать Алешу не монахом, а революционером-террористом. Это подтверждает логику Ницше, который «вычислил», что мораль является источником протеста. Действительно, надежды на примирение общества на основе морального чувства являются несостоятельными. Если нас обманывают и унижают, заставляют страдать, то наше сердце возмущается против несправедливости. Но насколько уместным является его голос, могут ли личные страдания стать критериями различия добра и зла?

Несомненно, в диалектике Достоевского есть что-то сатанинское. Пытаться разрушить ее - трудное предприятие, подметил В. В. Розанов. Он писал: «Ею подкапываются опоры бытия человеческого, и это сделано так, что невозможно защищать их, не вызывая в человеке горького чувства оскорбления. Он сам невольно вовлекается в защиту своей гибели, не временной или частной, но всеобщей и окончательной»128. Розанов пытается понять отказ принять воздаяние на психоаналитический манер: всякий раз, когда страдание слишком велико, в душе пробуждается стремление не расставаться с ним. Незаслуженное страдание вызывает особое наслаждение. Поэтому человек предпочитает остаться неотомщенным и страдать, ибо, отомстив сам или приняв возмездие, человек вновь утратит смысл, окажется перед лицом выбора. Чтобы парализовать желание отмщения, Розанов пытается спасти идеи первородного греха в отношении невинных детей. Он заявляет, что беспорочность и невинность детей - явление кажущееся, на самом деле в них скрыта порочность отцов129. Страдание имеет очищающее значение: мы несем в себе множество грехов, и ощущение их тяготит нас. Поэтому мы ждем страдания, чтобы искупить греховность. Так Розанов предвосхитил идею В. Беньямина о том, что православный и еврей одинаково тяготеют к ветхозаветным схемам греха и искупления.

По мнению Розанова, Достоевский абсолютизировал страдания детей, сочтя их виновником Бога. Кто же может искупить это? С таким вопросом мы переходим, собственно, к самой «Легенде о Великом инквизиторе», где Досто- евский подвергает сомнению евангельскую часть христианства. Смысл его возражения состоит в том, что никакого искупления не было, была лишь ошибка, и религия держится на обмане. Более того, человеку необходим этот обман, чтобы жить на Земле. «Легенда» переносит читателя в ХУІ столетие, когда разгорелась борьба между различными религиозными идеологиями. На Землю возвращается Спаситель, вероятно, с целью инспектировать результаты распространения своего учения, и все узнают его, ибо по-прежнему ждут. Мать недавно умершей девочки бросается к ногам Спасителя с просьбой воскресить дитя, и он не может отказать ей. Воскресение ребенка вызывает ужасное смятение в народе. С целью прекращения беспорядков Инквизитор приказывает арестовать виновного. Между ними происходит значительный разговор. Благодаря Инквизитору Спаситель осознает неуместность своего присутствия - его чудесное появление отнимает у людей свободу выбора. Но дело в том, что свобода уже отнята, и «только теперь,- говорит Инквизитор,- когда мы побороли свободу, стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей». Оказывается земная жизнь управляется законом страдания, и между ним и Истиной, которую проповедовал Христос, лежит бездна. Человек защищает себя иллюзиями, а правда разрушает эту символическую иммунную систему.

Здесь можно отметить существенное отличие «Легенды» от «Записок из подполья», где речь идет об «активном нигилисте» - ретроградном господине, который, глядя на вырождающийся мир порядка и обмена, мир скучный и рациональный, говорит: «А что, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу ногой?» Скорее всего, Ницше, который протестовал против буржуазной морали, была близка именно эта позиция. В «Легенде» же человеческий мир изображается уже не как удобный хрустальный дворец, выстроенный по последнему слову науки, а как юдоль скорби, где и сами бунтовщики измучены страданиями до предела. Достоевский уже не верит в спасительную роль истины, но протестует против религиозного мифа. Писатель пытается восстановить те три искушения Дьявола, ко- торым подвергался Спаситель в пустыне: 1) преврати камни в хлеб (на это Сын Божий ответил: не хлебом единым сыт человек); 2) прыгни с крыши Храма, и пусть Бог спасет тебя (на что Христос ответил: не искушай Господа Бога твоего); 3) откажись от Бога, поклонись Дьяволу и получишь власть над миром (на это Спаситель ответил: Господу Богу твоему поклоняйся и ему Единому служи). Инквизитор говорит Пришельцу: есть три силы, единственные три силы на Земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков для их счастья. Эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье, ибо понял, что нельзя искушать Господа и веру в него. Итак, искупление и искушение. Как их связал Достоевский? Он не верит в искупление и утверждает силу искушения.